главная   |   фото   |   биография   |   публикации   |   контакты

повести и рассказы  публицистика  научные  учебно-методические

 

Конец войны

 

Шел 1944 год, начало лета. Мать в тот день была дома: в госпитале, где она работала медсестрой, была пересмена. Госпиталь этот был необычный – для бойцов с челюстными ранениями. Страшное место, кто не видел – вряд ли поверит в этот ужас. Колька был у нее на работе один раз. И натерпелся же он страху! В коридорах ходили и сидели на подоконниках люди, на людей не похожие. У них были руки, ноги (правда, не у всех), но от головы осталась только половина – без нижней челюсти. Они выглядели, как инопланетяне с птичьими головами, в глазах которых застыла боль. Ни засмеяться, ни улыбнуться они не могли – нечем было улыбаться.

Послала мать Кольку в магазин. Дала ему эмалированный белый бидон, 12 рублей и велела купить три литра суфле. Белый, похожий по цвету на молоко, но погуще молока, сладкий – этот напиток  детям очень нравился.

Такие поручения, как это, считались у ребятни большой удачей. Посылают, например, за керосином или за хозяйственным мылом, или за каустиком (из разговоров женщин Колька знал, что эта жидкость очень выгодна при стирке) – ну какой от этого прок? Что купил, то и принес домой. А вот если идешь за хлебом, то наверняка будет хоть небольшой, но довесок, кусочек граммов на тридцать. Тут же его и съедаешь. Выгодно было ходить за морковью, за свеклой, но только в том случае, если они мелкие, тогда одну штучку можно и съесть, никто и не заметит.

Идет вприпрыжку в магазин, помахивает бидоном, настроение прекрасное. Решил, что два-три глотка суфле отхлебнет, хоть и знает, что внутри бидона мать нацарапала малозаметную метку, отмечающую уровень в три литра.

Эти его размышления прервал Мишка, внезапно выскочивший из-за угла. Колька даже вздрогнул. «Ко мне брат приехал, с фронта!» Приезд в отпуск солдата из армии во время войны – чрезвычайное происшествие. Приезжали, как правило, искалеченные, которые на фронт уже не возвращались. 

Мишкиного брата Колька знал немного. Звали его Алексей. Он был лет на десять старше Мишки, учился в ремесленном училище. В армию его призвали год назад. Очень хотелось Кольке посмотреть на него. «А чего он сейчас делает-то?» «Да ничего, спит. Хочешь, пойдем, посмотрим». «Пошли!»

Комната, где жил Мишка с матерью, была в полуподвале. Два ее окна, верх которых немного возвышался над тротуаром, были завешаны шторами, в комнате было темно. Вошли на цыпочках. Алексей лежал на кровати поверх одеяла в одних коротких трусах. Левая рука у него была забинтована от кисти до плеча.

Мишка говорит: «Просил курево достать. Давай бычков наберем». Собирали их пацаны обычно в местах скопления людей, и чаще всего – на выставке трофейного вооружения в парке  Горького. Дело было несложное: оставшийся в окурке табак  очищался от золы и ссыпался в самодельный кисет, сделанный из старого чулка или носка, который подвешивался на шею на крепкой нитке желтого или коричневого цвета, чтобы ее не было заметно на фоне загорелого тела. Сам кисет был спрятан за майкой или рубашкой так, что со стороны для тех, кто не знал, ничего и не заметно.

Скрытность была нужна как защита от всяких неприятностей. Во-первых, мать может увидеть, а скорее всего кто-нибудь из ее знакомых, которые ей все расскажут, и делай потом что хочешь, выдумывай всякие небылицы; во-вторых, и это главнее – насобираешь часов за пять с полкисета, а кто-нибудь постарше и посильнее отнимет все. Так бывало, и не раз.

Курили в то время в основном махорку, делая самокрутки. Папиросы были большой редкостью, и найти бычок от папиросы было удачей. В отдельные дни выдавалось редкое везение. Придешь на выставку и пристроишься к какой-нибудь группе военных, а они, если это бывалые фронтовики, как только подойдут к немецкой пушке, танку или самолету, вспоминают всякие истории, которые с ними случались. При этом все усиленно курят, чаще всего папиросы, и бросают их, не докуривая чуть-ли не до половины.

Особенно большой урожай бычков высокого качества (от папирос «Беломорканал» и «Казбек») удавалось собрать у танков «Тигр». Колька раз видел, как два сержанта, слегка выпивши, плакали, прислонив головы к их броне и закрыв лицо руками. При этом что-то быстро и сбивчиво говорили друг другу.

О материном задании Колька уже не думал. Засунул деньги поглубже в карман, бидон оставил  на кухне и пошел с Мишкой решать задачу обеспечения куревом его брата-фронтовика. В ближних дворах взрослых курящих людей было мало, да и те докуривали свои цигарки до конца так, что табака там не оставалось.

Быстро обежали дворовых приятелей, которым объясняли, что срочно нужно достать хоть немного табачку для Мишкиного брата-фронтовика. Слово фронтовик было в те годы священным, волшебным, оно открывало души людей, поэтому ребята быстро набрали горсть табака и довольные побежали к Мишке домой. Вместе с ними увязалось и человек пять ребятни, которым уж очень хотелось посмотреть на Алексея, они ведь тоже знали его.

Мишка тихонько заглянул в комнату. Брат уже проснулся и сидел на кровати. Выглядел он монументально: широченные плечи, мощная грудь, правая незабинтованная рука перевита мышцами. «Заходите, ребята, не стесняйтесь!» Мишка молча высыпал на кисет, лежащий на табуретке, горсть табака. Брат увидел, сказал: «Спасибо! Сейчас умоюсь, поговорим».

Минут через пять он вернулся, спросил: «Ну, ребята, как жизнь-то идет у вас тут?», откинул шторы на окнах, взял кусок газеты, ловко оторвал от него прямоугольник для самокрутки. Мишка стал было ему помогать, но брат остановил его: «Не надо, я одной рукой научился. Уже второй месяц кручу». Сделал воронку из газеты, послюнявив край, приклеил его, левой забинтованной рукой слегка прижал это изделие к колену, насыпал табак, утрамбовывая его мизинцем, согнул пополам, и получилась козья ножка.

Мишка чиркнул спичкой, брат закурил, затянулся, закашлял: «И где же вы такое дерьмо достали?» Мишка честно все объяснил. Алексей рассмеялся, потрепал его по голове и сказал: «А, ладно, забудь об этом. Сейчас поем, оденусь и пойду куплю папиросы». Посмотрел на Кольку: «Ну, как дела, в школу-то ходишь?» У Юрки он тоже что-то спросил и тот, как и Колька,   засветился от счастья. Уже потом ребята узнали, что брат пораспросил Мишку, как дела в наших дворах, кто ранен, кто убит. Отцы Кольки и Юрки были последними из погибших, поэтому он их и выделил среди других ребят.

Потом все стали его просить рассказать что-нибудь о войне, как он воевал, как его ранили. Отнекиваться он не стал: «Расскажу, – говорит, – смеяться будете!» И стал рассказывать: «Наш пулеметный взвод на двух студебеккерах привезли к берегу небольшой реки, я ее и название не знаю. Выгрузились мы вместе со станковыми и ручными пулеметами, и машины уехали. Была команда дождаться полевую кухню, пообедать, после чего поступят дальнейшие распоряжения. Метрах в ста пятидесяти от нас виден был небольшой лесок, местность вся просматривалась, немцы, как нам говорили, были далеко-далеко. Наш лейтенант принял решение – отдыхать, купаться, приводить себя в порядок. Выделил зону у берега метров в пятьдесят, за ее границы выходить запретил.

Жара тогда была страшная, в машинах нас везли часа два, пыль так запорошила лица, что видны были только зубы да глаза. От радости, что можно искупаться, мы заорали так, как когда-то орали, не так и давно в пионерском лагере в такой же ситуации. А вообще, надо сказать, что ребята почти все у нас во взводе были молодые, моложе меня. Я-то год уже отвоевал, а человек пятнадцать только недавно призвали, кому 18 лет, а некоторым и поменьше. В больших боях не участвовали. Стариков лет по двадцать пять было четыре человека. Среди них взводный, воевал еще под Сталинградом. Вот он нас и спас».

Алексей замолчал, встал, потянулся кверху правой здоровой рукой, уперся ладошкой в потолок, спросил: «Ну, что, рассказывать дальше?» Ребята загалдели: «Рассказывай, рассказывай!» «Ладно, расскажу. Сейчас вот докурю вашу отраву». Он протянул было руку к табаку, но его решительно остановил парень лет двенадцати: «Я сделаю!» Он быстро, ловко скрутил из газеты самокрутку тугую и крепкую, как папироса. Нам-то это было не удивительно, мы знали его способности, он курил уже давно, а Алексей восхищенно покачал головой, как бы говоря: «Ну, дает!» Парень зарделся от этой молчаливой похвалы.

Покурил и продолжил: «Кинулись мы к реке, на ходу бросали автоматы, каски, ремни, гимнастерки. Вдруг взводный гаркнул: «Отставить! В две шеренги – становись!» В чем остались, в том и построились. Велел нам лейтенант разложить все оружие и одежду строго по расчетам. Кто какой пулемет обслуживает, рядом с ним и раздевается, здесь же чтобы и автоматы лежали. И чтобы оружие было готово к бою. Ориентир – кромка леса.

Одного бойца дежурить оставил. Купаемся. Радости было! Дежурному завидно, ходит по берегу, болтает с нами. Короче говоря, тот, кто дальше всех от берега заплыл, первый увидел колонну немцев, они выходили из леса. Крикнул: «Ребята, немцы!» Пока мы головами вертели, взводный вылетел из воды и понял, что дело серьезное. Немцы, оказывается, быстрым маршем, почти бегом двигались из ближнего к нам леса в дальний. Нас они сначала не видели, но крик услышали, остановились и сразу по команде повернули в нашу сторону и уже побежали что есть силы. На ходу крепили к автоматам штыки.

Я вот слышал, как вы матом ругаетесь. Плохо это. Война закончится, мы вас живо от этого отучим. А как на нас взводный орал! Ну, а не кричал бы, не ругался, могли бы и не успеть. Немцам до нашего оружия было уже метров меньше ста, а нам – метров тридцать. Но немцы были на ходу, одетые, а мы голые и сначала-то растерянные. Но – успели! Опередили их. Первых покосили автоматами. Кто совсем близко подбежал, тех – врукопашную. Ну, а потом заработали наши пулеметы. Немцы сразу все легли, кто раненый, кто убитый, но большинство – живые.

Хотели мы одеться, но взводный велел не отвлекаться и живых быстро, пока не очухались, разоружить. С автоматами бегом окружили мы всю эту группу, собрали их оружие в две кучи, живых построили, оказалось – сто семьдесят человек. А у нас – всего один раненый. Не я, дежурного нашего ранило. Меня – позже, в другом месте. Три пули навылет. Всю руку изжевали.

Тут подошли наши танки. У них была задача – ликвидировать эту недобитую часть, а мы должны были действовать с ними совместно. Немцы хотели уйти в большой лес, да тут мы помешали. Стрелять им нельзя – себя обнаружат, поэтому и бежали, чтобы прирезать нас втихую. Не получилось.

Видим, из переднего танка вылезает майор. Одеваться уже некогда, взводный нас построил в две шеренги, босых и голых, с автоматами на груди. Хотел было отдать рапорт, но майор еще на землю не спрыгнул, а уже начал хохотать. Наш лейтенант махнул рукой, скомандовал: «Вольно! Разойдись!» – и мы пошли одеваться. Потом прибыла кухня, водки дали по сто грамм, потом еще добавили за геройство. А майор с танкистами все хохотали над нами, хотели узнать, чем же мы напугали немцев? Их же чуть не в пять раз больше вас было. Неужели «этим делом»? Надо, дескать, было нам с сорок первого года без порток воевать, не отдали бы пол-России. Ну, а если без смеха, говорит, то в сорок первом такое было бы невозможно, хреновые мы были вояки. И еще он добавил, что война-то, ребята, закончилась. Это уже не война, а добивание. Ну, вот так, орлы, посмешил я вас?» – закончил Алексей и обвел нас взглядом.

Никто из ребят не смеялся. Больше того, когда он рассказывал, как они с немцами бежали, кто быстрей успеет к оружию, Колька в этом месте от волнения прокусил губу изнутри и не заметил, как рот наполнился кровью.

Алексей решил поесть. Мишка поставил ему на стол еду, оставленную матерью: картошку, селедку, хлеб. Ребята не отводили глаз от Алексея. Колька перепачкался кровью и решил вытереть губы. Полез в карман за тряпочкой, заменяющей носовой платок, а там – деньги: четыре скомканные трешки. Тихонько вышел за дверь и бегом на Зубовскую площадь к табачному киоску. Купил на все деньги шесть штук папирос Беломор и быстро вернулся назад. Самому Алексею отдать папиросы не решился, передал их Мишке и довольный отправился домой.

Но чем ближе с пустым бидоном и без денег подходил к дому, тем становилось страшней. Знал, что если расскажет правду, мать не поймет и не простит. Действительно, не голодающего же спас. Значит – надо врать. Вариантов вранья немного: деньги или украли, или отняли, или потерял. Все плохо. Решил: «Скажу – потерял». Спросит: «Где?», скажу: «Не знаю». 

Все рассказал, как намечал, но к вопросу, где шлялся, готов не был и ответил, не думая о последствиях, что у Мишки. Мать хорошо знала эту квартиру, тут же пошла туда, буквально через пять минут вернулась с двенадцатью рублями и отхлопала Кольку по заднице, приговаривая, чтобы впредь не врал. Что она там, у Мишки говорила, как все это выглядело, Колька  так и не узнал.

Чувствовал он себя предателем. Хороший же подарок сделал фронтовику. Плакал один в сарае. Хотелось умереть. Даже представлял, как лежит в гробу, рядом стоит мать, плачет и говорит: «Что же я наделала? Прости меня, сынок». Подходят к гробу Алексей с Мишкой. Алексей вздыхает: «Эх, Колька, Колька!»

Дня три Колька старался не попадаться никому на глаза во дворе. А с Мишкой отношения у них вообще разладились. Как-то не тянуло их теперь друг к другу. Алексей уехал через неделю. В апреле сорок пятого он погиб под Кенигсбергом.