главная   |   фото   |   биография   |   публикации   |   контакты

повести и рассказы  публицистика  научные  учебно-методические

 

Случайный попутчик

 

       Он сидел в деревянном кресле Иркутского аэровокзала – тихий, седенький старичок. Лицо морщинистое, желтовато-смуглое, какое бывает или у заядлых курильщиков, или у людей, многие годы работавших на открытом воздухе – геологов, моряков, строителей, которые, однако, почти все увлекаются и табакокурением. Рядом со старичком стоял небольшой потертый чемоданчик, сохранность которого он контролировал перекинутой через него ногой.

       Далекие шестидесятые годы. Я ожидал посадки на самолет в Москву. Багаж был сдан, руки свободны, сидеть не хочется, да и мест свободных нет, поэтому расхаживаю по переполненному залу, кое-где двигаясь боком или зигзагами. Прошел и мимо старичка, скользнув по нему взглядом и отметив про себя, что уж больно он невзрачен, а вернее – незаметен своей однотонной серой одеждой.

       Мой рейс, как и много других в западном направлении, отменили по погодным условиям. Зимой так бывает нередко: в Москве погода отличная, а по трассе на запасных аэродромах – метель, пурга, нет видимости, поэтому и лететь нельзя.

       Аэрофлот, как правило, при этом ведет себя просто хамски – знает, что непогода надолго, но откладывает рейсы всего на два часа, потом еще на два, еще и еще ... Бывает, что вот так держат, как на привязи, целые сутки. Выгода авиаторов понятна – пассажиры не разбредутся, искать их не нужно будет, да и гостиницу можно не предоставлять.

В общем, хожу по залу уже часа три и мимо старичка – раз пятнадцать, не меньше. От нечего делать рассматриваю людей, пытаюсь определить их национальность, род занятий, характер. Приглядываюсь и к старичку. Удивительно, но мнение о нем изменилось. Какой же он незаметный? Наоборот, он даже выделяется на фоне окружающих его пассажиров. Кто-то дремал или просто спал, громко храпя, некоторые играли в карты, поедали свои припасы, читали, обнимались, рассказывали анекдоты, громко и зло возмущались порядками в гражданской авиации, где-то плакали измученные  долгим ожиданием дети – обычная картина в залах ожидания аэропортов. А старик вел себя не как все. Он сидел, не двигаясь, и спокойно смотрел на пульсирующую человеческую массу. Так наблюдают за рыбками в аквариуме. Я теперь и глаза его разглядел: серые, выражающие, как мне показалось, какое-то особое понимание, недоступное другим знание. Такие глаза рисуют на иконах.

Старик становился для меня интересен. Хожу теперь поближе к нему, приглядываюсь повнимательней. Вдруг сидевший рядом и дремавший молодой парень как-то резко встал и ушел. Место освободилось. Повезло. Я тут же подсел к старику. Тянуть не стал, спросил: «Куда летим?» «В Москву – ответил и усмехнулся – А зовут меня Иван Иванович. Имя, как видишь, редкое. А тебя как?» «Меня – Сергей». Было мне тогда лет тридцать и меня уже давно на работе звали по отчеству, но старику так представляться было не то, что неудобно, а как-то вроде бы и бессмысленно. Он был старше намного, как оказалось потом, почти на пятьдесят лет. С первых слов нашего общения повел он себя хоть и любезно-деликатно, но уверенно и с какой-то ноткой превосходства. Ко мне сразу – на «ты». Я же на «ты» даже и не пытался, хотя казалось, почему бы и нет, ведь собеседник – незнакомый старик, и вполне можно обращаться к нему так же, как и он ко мне, ну, может быть только панибратски-уважительно, типа: «ты, отец», или «ты, дед».

Познакомились, и Иван Иванович буквально наплыл на меня с вопросами. Расспрашивал неторопливо и солидно. И кто я, и чем занимаюсь, и откуда, и к кому еду. Болтливым я не был, но получилось так, что  рассказал старику все, что он у меня спрашивал. Можно было кое-что и приврать, ведь что за необходимость исповедываться первому встречному? Странно, но говорить неправду не хотелось.

Стал и я расспрашивать деда: «Иван Иванович, чем сейчас занимаетесь?» «На пенсии, союзную получаю. Деньги приличные – 180 рублей. Плюс к этому еще и бесплатная путевка, и проезд. К праздникам, два-три раза в год – наборы продуктов, тоже бесплатно. Жить можно». «А живете где?» «Москвич я, а летал к дочери в Магадан, давно не видел ее. Там ее муж служит, полковник». «А семья какая у вас?» «Жена есть, но уж больно плоха – вздохнул дед, - детей трое было, двое погибли на войне. Осталась вот одна Оксана. Небось, спросишь, сколько мне лет? Много. Я в партии уже больше полвека. До революции вступил».

Встречаться запросто с такими людьми мне еще не приходилось. С явным почтением в голосе продолжил расспрашивать: «Иван Иванович, а чем занимались до пенсии, кем работали?» «Эх, чем я только не занимался. В гражданскую воевал, комиссарил, закончил мореходку в Ленинграде, получил высшее образование, потом разные были работы. В начале 30-ых бросили меня на снабжение. Так что, считай, я снабженец. До пенсии им и работал. Много лет был начальником «Североторга». С Папаниным работал, обеспечивал «Главсевморпуть», поселки и города по всему побережью Ледовитого океана».

Он замолчал, задумался. Задумался и я. Я немного знал, что это была за организация «Североторг»: империя с тысячами работающих. И обеспечивала она не только гражданские объекты, но и воинские части, и ГУЛАГ. А работа там, как на фронте: ошибки, просчеты безжалостно наказывались. Настроился было порасспросить деда поподробней, как ему работалось, наверняка что-нибудь интересное расскажет. Но тут в очередной раз объявили об откладывании наших рейсов на два часа. Мы оба чуть не хором чертыхнулись, а дед вдруг предложил: «А давай, Сергей, выпьем по маленькой!» Ответить я не успел, а он продолжил: «Идти никуда не надо. У меня все есть – и выпить, и закусить. Спирт, на клюкве настоянный, ты, наверное, и не пробовал».

Я смущенно пожал плечами: какой-то неожиданный поворот приобрел наш разговор. Иван Иванович успокоил: «Пьянствовать не будем, за знакомство немного выпьем, и – баста». Молчу, а он уже раскрыл чемоданчик. Там, действительно, все было готово: фляжка, нарезанные колбаса, сыр, хлеб, длинный свежий огурец и два небольших металлических стаканчика.

Дед разломил огурец, половину протянул мне, плеснул из фляжки в стаканы. Выпили за знакомство, закусили огурцом. Дед сразу же налил по второй: «Ну, давай за все хорошее!» Закусывали уже посолидней – колбасой и сыром с хлебом. А дед, как будто его кто торопит, быстро наливает еще, приговаривая: «Бог троицу любит!» Видя мое желание возразить, тут же парирует: «Эта последняя, больше не пьем!» Что делать, выпили по третьей. Иван Иванович опять поставил чемодан себе под ногу. Помолчали. Разведенный соком клюквы чистый спирт делал свое дело: не знаю, как деда, а меня окружила какая-то пелена благодати. Все вокруг стали хорошими, добрыми и даже безобразник Аэрофлот не казался таким уж злодеем, каким был совсем недавно.

Хотелось порасспросить деда о его работе. Думал, с чего бы начать, но дед опередил: «Сергей, а ты знаешь, о ком больше всего анекдотов сочиняют?» «Да как-то не задумывался». «Так вот, знай – о командировочных. А командировочные – это почти всегда снабженцы. Значит – о снабженцах». «Наверное, вы правы». «Ну, черт с ними, со снабженцами, давай я расскажу тебе анекдот о торгашах».

Дед изменялся прямо на глазах: распрямился, морщины на лице разгладились, щеки порозовели, глаза, совсем недавно спокойно и иронично смотрящие на окружающих, лукаво блестели. Ладонью он прижал мою кисть к подлокотнику: «Вот слушай: объявили, что в магазин завезут дефицит – красную икру. Народ стал составлять списки, организовывать очередь. Ждут час, два. Выходит к ним директор, посмотрел списки и говорит, что позвонили с базы, икры будет 100 килограммов, всем не хватит. Посоветовал, чтобы не было конфликта, лучше бы гражданам еврейской национальности идти домой. Евреи пошумели немного, дескать, это оскорбление, всегда нас прижимают, но очередь их убедила и они, ругаясь, ушли. Прошло еще немного времени, опять выходит директор и говорит: «Оказывается, эти 100 килограммов должны распределить на два магазина. Так что икры хватит только инвалидам и участникам войны». Что делать, остальные граждане повозмущались немного, да и пошли домой. А ветераны ждут. Опять появился директор: «Начальство сообщило мне, что сегодня завоза не будет: машина сломалась. Извините, дорогие, приходите завтра». Ветераны чуть не с кулаками на директора: «Безобразие! Хамство! Издевательство! Ясно, все может случиться, и машина может поломаться, но непонятно нам, почему жидам опять такое преимущество?»

Я захохотал, а Иван Иванович вдруг посерьезнел: «Думаешь, небось, старик из ума выжил, болтает невесть что». Я хотел возразить, но он продолжил: «А ты знаешь, Сергей, у меня в торговле до войны в 1939 году был похожий случай, пожалуй, посмешней этого». «Рассказали бы, Иван Иванович». «Расскажу, чего не рассказать. Я в то время работал начальником снабжения в одном небольшом приволжском городе. Ожидался завоз двухколесных велосипедов, помню – 800 штук. Списки на них были давно составлены. Строгость была такая же, как сейчас с «Жигулями»: контроль, проверки, отчетность. Позвонил мне секретарь горкома партии: «Иван Иванович, выдели четыре велосипеда инструкторам горкома. Очень нужно для работы. Сделаешь?» Отвечаю: «Какой вопрос, конечно, сделаю».

Пообещал, а сделать ничего не смог. Общественность так контролировала списки, что не оставила мне никакой возможности. А секретарь не понял, посчитал это нарушением дисциплины. Ну, и стал меня потихоньку прижимать: то при всех отчитает, то в постановлениях бюро отмечает мои недостатки.

А тут перед самым закрытием навигации, уже по морозу пришла запоздалая баржа с картофелем. Было бы это недели на две пораньше, продали бы эту картошку без проблем. Как раньше, народ мешками бы разобрал ее на зиму. А сейчас выбор такой: или она вся замерзнет и не сносить мне тогда головы, или срочно нужно перегружать ее в теплый склад. А складов нет. В общем, беда, да и только. Но выход я нашел. Была в городе церковь, а в ней два отделения: зимнее и летнее. Зимнее – печами отапливалось. Пошел я к батюшке, говорю: «Отец родной, выручай!» Он сначала заупрямился, но я объяснил ему его выгоду: службы будешь вести в холодном летнем отделении, а за аренду теплой половины я буду платить хорошие деньги. Поторговались немного и заключили честь по чести арендный договор.

Все как будто бы хорошо закончилось. Но узнал об этом первый секретарь. Да тут еще пришел какой-то циркуляр из ЦК по усилению антирелигиозной пропаганды. Короче говоря, взяли меня в оборот. Создали комиссию, она подготовила вопрос на бюро, и мне за связь с религией записали в проекте постановления наказание – исключить из партии и снять с работы.

Да...а, стал я готовиться к бюро. Написал речь: короткую, толковую.  Все объяснил, что другого выхода не было. На бюро, чтоб не путаться, прочитал ее. Не помогло, не вошли в положение. Последнее слово дают. Ну, тут я и выложил козырного туза. До этого спорил, оправдывался, объяснял. А тут изобразил печаль на лице и говорю: «Товарищи члены бюро, я, наверное, виноват, потерял политическую бдительность и достоин сурового наказания. Но, как коммунист, заявляю, что не меньшего наказания заслуживает член бюро, председатель исполкома товарищ Строчков. Первый секретарь закричал: «Что ты болтаешь? Соображаешь, что говоришь?» Я, конечно, соображал и знал, что говорю. Продолжаю уже напористо: «Он уже третий год у этого же попа арендует колокольню и держит там водонапорный бак. Виноваты мы, это факт». А предисполкома был человек известный, гордость города, и сидел на бюро с орденом в красной розетке на гимнастерке.

Простили нас, но в решении записали, чтобы мы эту преступную связь с религией прекратили. И срок указали – шесть месяцев. После бюро я подошел к Строчкову просить прощения. Злой он был на меня, но простил. Хороший был мужик».

Иван Иванович замолчал. А мне очень хотелось узнать о его работе в «Североторге». Да и другое в его жизни было интересно: что значит «комиссарил», где?, как?, почему и как попал в мореходку, а после нее – не в море, а в снабжение? Ну, думаю, сейчас самое время спросить. Только начал: «Иван Иванович, рассказали бы ...», как дед вдруг встрепенулся, слегка потряс головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и продолжил: «А вот в Ленинграде был интересный случай. В двадцать четвертом году закончили мы мореходку. Здоровые, красивые мужики, в красивой форме. Последний день в городе, завтра все разъезжаемся по назначениям. И вот идем втроем по набережной и подходит к нам один старикан, старомодный, облезлый, сразу видно – из бывших, отзывает в сторону самого красивого из нас – Славку Пчелина, плечистого, высокого блондина, он потом нам все пересказал, и говорит ему: «Не желаете ли, молодой человек, совершенно бесплатно провести ночь с женщиной неземной красоты ...»

В этом месте по громкой связи объявили посадку на рейс деда. Он развел руки, дескать, жаль, не успел рассказать. Я-то жалел больше, чем он, но что поделаешь? Проводил деда до выхода на летное поле. Мы обнялись, пожали руки. Уже у самолета он обернулся и махнул рукой. Помахал и я.

Грустно было. Пошел в зал ожидания. Опять хожу, думаю о деде. Общался с ним часа полтора, познакомились по его инициативе, и наше общение организовывал он. Вроде бы я все о нем узнал, а на самом деле – почти ничего. Ощущение было такое, что он как бы ласково смеялся надо мной, дурашкой, воспитанным в духе преданности хоть и великим, но догматическим идеям. И не хотел меня допускать к «первоисточникам», к реальным событиям в жизни людей, внедрявших эти идеи, не хотел, чтобы у меня менялось представление о них.

Дед, конечно, был непростой человек. Делал, знал и видел многое. Жалко, не успел я его попытать о той жизни. И вдруг подумалось: а может все эти сложности мне просто кажутся, а реальность другая: захотелось выпить и поболтать на досуге с молодым парнем, который ему приглянулся, старики ведь это любят. Но вспомнились его глаза, на которые обратил внимание еще до нашего знакомства, наполненные необычной глубинной мудростью. Вспомнилось также,  как он рассказывал мне байки, смеясь вместе со мной, а глаза в это время были серьезны.

Да, дед был необычный человек, и его загадка так и осталась для меня неразгаданной.